Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

Зачем всё это?

Собрался с мыслями и написал верхний пост.

Труд переводчика в России оплачивается крайне низко, и это меня категорически не устраивает. Этот блог создан, чтобы изменить ситуацию в лучшую сторону.

Цели и задачи блога:


  1. Обеспечение достойной оплаты труда переводчика. На сегодняшний день верхняя граница для ставок, предлагаемых российскими бюро переводов, равна 4 центам за слово, поэтому задача-минимум состоит в том, чтобы сделать эту границу нижней.

  2. Накопление критической массы переводчиков, работающих по ставкам не ниже 4 центов за слово.

  3. Просветительская деятельность. Помощь менее опытным коллегам, обмен идеями и знаниями с более опытными. Формирование сообщества единомышленников.

  4. Повышение качества переводов. Создание в обществе атмосферы нетерпимости к низкокачественному переводу и халтурщикам.


Ключевые записи:

Почему именно 4 цента за слово?

Кто виноват и что делать?

К чему стремиться?

Заблуждения переводчиков-фрилансеров

Ложь и демагогия бюро переводов

Как стать переводчиком. Подробный алгоритм

Показательный пример халтурного перевода

Полезные ресурсы для переводчиков

А здесь вы можете задать мне интересующие вас вопросы: http://leon-shrugged.livejournal.com/40585.html.

Результаты конкурса Британского Совета

Не прошло и года, как ЭстонскийБританский Совет опубликовал итоги Всероссийского конкурса художественного перевода: http://www.britishcouncil.ru/translation-competition.

Поздравляю победителей! Отдельно хочется рукопожать Ольгу Полей, которая переводила тот же отрывок, что и я. Была у меня шальная мысль покритиковать её работу, но после тягостных раздумий я пришёл к выводу, что смысла в этом мало. В самом деле, не докапываться же до таких несущественных мелочей, как то, что победительница (а вместе с ней и гуманитарии в жюри) искренне считает Великобританию материком и не подозревает, что проток в морях не может быть по определению :-) Вместо этого я по традиции выкладываю свой перевод. Как я уже писал, я перевёл все 12 отрывков, но до кондиции «можно отправлять на конкурс» допилил всего 3. Отчасти потому, что количество переведённых текстов практически ни на что не влияло, отчасти из-за того, что процедура отправки была организована через жопус подлинно британской щепетильностью, а на каждое дополнительное задание ответственные за приём работ лица реагировали с плохо скрываемым раздражением: у нас тут и так уже стопиццот заявок от любителей халявы, а ты шлёшь стопиццот первую!!111

Всё, можете кидаться в меня тухлыми фруктами, например помидорами :-)

Основной конкурсный отрывок, Патрик Баркэм «Coastlines: The Story of Our Shore»:

[Spoiler (click to open)]Отрывок из романа Патрика Баркэма «Берега»

Мое первое воспоминание о море: я сижу на лакированной скамье в оранжевом спасательном жилете, который мне явно велик, и слушаю попурри из незнакомых шумов: криков птиц на мелководье и треска оснастки парусных шлюпок, сгрудившихся в узкой бухте. Причудливую смесь запахов штормовок, соли и грязных топей перебил зловонный выхлоп лодочного мотора, когда мы всей семьей отправились, наконец, в путь на маленьком суденышке, за штурвалом которого стоял огромный грубый мужик с кудрявыми волосами и бронзовой от загара кожей. Мне два года, хотя с тем же успехом могло быть и три, и четыре, и пять — ведь в конце 1970-х мы целых четыре раза подряд проводили майские каникулы на острове Скольт Хэд. Далекий и редко посещаемый песчаный холм у побережья Норфолка, Скольт во время отлива от большой земли отделяет узкий, но при этом предательски изменчивый пролив, а во время прилива остров как бы дрейфует прочь от берега, и с высоты птичьего полета эти четыре мили дюн и солончаков можно принять за человеческий эмбрион. Важную роль острова, единственного у восточного побережья между архипелагом Фарн и Эссексом, давно оценили геологи и ранние естествоиспытатели — это был настоящий райский уголок для птиц, где гнездились крачки, своеобразные морские ласточки. В 1923 году Национальный трест выкупил остров за 500 фунтов — в числе первых охраняемых участков побережья.

Население: один человек; здания и сооружения: деревянная лачуга — «Хижина» — без электричества, туалета и водопровода — словом, типичный для британского побережья барьерный остров без единого деревца, где никому и в голову не придет проводить отпуск, кроме, разве что, любителей бодрящего одиночества, какими были мои родители. Сегодня многие из нас обожают дикие места, и такие богом забытые пустоши, как Скольт, ценятся в перенаселенной южной Англии как последние нетронутые уголки природы, однако трудно представить, чтобы такой остров мог привить ребенку любовь к пляжам. Мне, конечно, было слегка не по себе во время непродолжительного заплыва на качающейся лодке, которую вел единственный летний обитатель Скольта, загорелый смотритель Боб Честни, одичавший от жизни на острове. Бескрайние виды норфолкского побережья попросту не укладывались в моей детской головке. Именно поэтому мои первые воспоминания были похожи скорее не на идиллические открытки, а на эпические полотна неравной борьбы с громадными дюнами, летящим в глаза песком и хлещущим по ногам тростником. Пляж представлял собой продуваемый всеми ветрами солончак, где папа выкапывал глубокие ямы для опорожнения вонючих ведер с фекалиями. Дети не склонны менять свои привычки, и одним из моих самых счастливых воспоминаний была игра с машинками на импровизированной площадке с южной стороны Хижины, милосердно защищенной от северного ветра.

Вернуться в детство, чтобы освежить забытые воспоминания, было невозможно, но можно было вернуться на то же место. Скольт был безмолвным свидетелем того отрезка моей жизни, о котором я почти ничего не помнил. Только сейчас я понял, почему отдых там остался в памяти столь туманным — мои родители начисто стерли остров с нашей семейной карты Норфолка. Что-то случилось на Скольте на Троицу в 1980 году, и больше мы никогда не останавливались в Хижине. Эта утрата нанесла маме и папе серьезную душевную травму, и они время от времени с тоской вспоминали Скольт — как несчастную любовь. Наш исход из этой Страны Грез был очень болезненным, и я так и не понял почему. Что заставило нас покинуть это место и почему мы никогда больше не возвращались? Вернувшись туда, я надеялся понять, что меня так восхищало в морском побережье, несмотря на довольно безрадостную обстановку. И кроме того, если уж я собирался возродить из небытия детские ощущения, ничего лучше Скольта придумать было нельзя. В своем блестящем эссе о посещении острова Каспар Хендерсон описал его как место, подходящее скорее не для сна, а для гипнагогии — пограничного состояния между сном и бодрствованием. «Психологи полагают, что это состояние ума характерно для самых маленьких детей с еще неразвитым чувством прошлого и будущего, которые живут настоящим и испытывают переживания, которые редко удается испытать взрослым, — пишет Хендерсон. — Однако гипнагогия или что-то в этом роде может сыграть важную роль и для взрослых, позволив нам по-другому представить прошлое и будущее, а также все грани настоящего». Вскоре после отдыха в Кракингтоне я в одиночку отправился на Скольт. Хотя формально остров и принадлежал Национальному тресту, он был передан в ведение Natural England, правительственной организации, отвечающей за сохранение окружающей среды, и единственной постройкой на Скольте по-прежнему оставалась Хижина, которая когда-то служила прибежищем и нам. Хижина была закрыта для отдыхающих, и единственные, кому было разрешено находиться на острове, были высоколобые ученые мужи — например, преподаватель из Кембриджа, эксперт с мировым именем по новозеландским улиткам. К счастью, смотритель согласился, что эту книгу вполне можно рассматривать как исследование побережья, и мне любезно разрешили поселиться в Хижине на неделю. Боб Честни, старый смотритель, давно отошел от дел, перевезти меня на лодке было некому, поэтому, дождавшись отлива, я пересек лабиринт топей и заводей на своих двоих. Оставив машину в Бернам Дипдейл, я отправился в путь ранним июльским утром, и ориентируясь по следам в грязи, вышел к проливу Нортон Крик, превращавшему Скольт в остров. Мне уже доводилось переходить море вброд по таким же приливным каналам неподалеку от порта Уэлс-некст-Си и Торнхэма, и я знал, что они в любой момент могут преподнести неприятный сюрприз. Вода была коричневой, дна видно не было, а течения запросто могли сбить с ног — будь на то их воля. Во время отлива ширина Нортон Крик не достигала и 50 метров, однако стоило мне провалиться в грязь и удариться большим пальцем ноги о мидиевую банку, похожую сверху на мутную полосу, как сердце мое учащенно забилось. Хотя во время переправы вода едва доходила мне до колен, выбравшись на берег, я все же оглянулся на большую землю с чувством восторга. Я снова вернулся на остров моего детства. По геологическим меркам Скольт был грудным младенцем, всего лишь восьмисот лет от роду, который одновременно рос и растворялся, поскольку состоял преимущественно из песка и гальки. Возникший из каменистой гряды в мелком Северном море, он понемногу смещался к большой земле под действием северных ветров и к западу под действием прибрежных течений. Море постоянно намывало все новые галечные гребни на оконечность острова, который в итоге вытянулся к западу и сместился к югу. Поверх гребней выросли песчаные дюны, а грязевые наносы с мелкими каналами превратились в солончак, запутанную паутину капилляров, втягивающих и сбрасывающих морскую воду во время приливов и отливов. У каждого гребня и солончака было свое название: Проволочные холмы, Длинные холмы, Подорожниковый солончак, Ржанковый солончак. На карте 1954 года оконечность острова замыкали Бухтовые холмы, однако с тех пор он вытянулся на запад еще на километр: Скольт продолжал расти как на дрожжах. Северное море может быть многоликим — на удивление даже кобальтово-синим — но ему не суждено стать бирюзовым, и пляж моего детства, остров Скольт Хэд, резко контрастировал с Кракингтоном: вместо величественных черных утесов Северного Корнуолла и живых волн Атлантики я увидел грязную лужу солончака и мель, переливающуюся тусклыми оттенками зеленовато-коричневого, серого и оловянного. За пару часов утомительная прогулка по Скольту успела повергнуть меня в уныние. Этот пустынный клочок земли, состоящий из рыжевато-коричневых песчаных дюн и ровных серо-зеленых солончаков казался лишенным каких-либо признаков жизни. Зачем приезжать сюда, если можно отправиться в Корнуолл? Однако Северный Норфолк обладал неуловимым шармом. Он не внушал благоговейного трепета, как грандиозные утесы, а проникал в душу подобно струям только начавшегося прилива, настраивая на умиротворенный лад и в конце концов овладевая вами полностью.

«Наш пейзаж — это на семь восьмых небо, — верно подметил детский писатель Кевин Кроссли-Холланд, проживающий на побережье Северного Норфолка, — огромная опрокинутая арена, прозрачный купол, под которым одновременно проходит несколько представлений. Открывающаяся взору картина состоит сплошь из горизонтальных линий — горизонта, ребристых полей, гниющих остовов лодок — и на этом фоне вертикальные объекты, в том числе люди, зачастую выглядят чужеродными». Я взобрался на самую крутую дюну Скольта, высшую точку Норфолка, полюбовался на нежные розовые треугольники пирамидальных орхидей, цветущих в укромных впадинах, и вновь спустился к пляжу. За спиной раздался звук торопливых шагов, как будто по песку проскакал ребенок — но это оказалась всего лишь гонимая ветром пустая яйцевая капсула моллюска-трубача. Красноглазые кулики-сороки и превосходно замаскированные галстучники, которых местные называют бегунками, незаметно вспорхнули со своих гнезд у береговой линии. Галстучник — это приземистая, осторожная и удивительно красивая птица с белой грудкой, черной шеей и ярко-желтыми ногами и клювом. Мы можем провести на пляже все детство, но мало кому выпадает шанс здесь родиться. Гнездиться на пляже — большой риск, и против хищников, таких как чайки и горностаи, у галстучников припасен внушительный арсенал защитных мер. Расцветка делает их практически невидимыми на фоне кремневой гальки Норфолка; яйца, покрытые серыми пятнышками, замаскированы еще лучше — неподготовленный человек даже не сможет их найти, так как они похожи на мелкие камешки; длинноногие птенцы, только вылупившись из яиц, уже могут вовсю носиться по пляжу; и самое коварное: чтобы отвлечь хищника от гнезда, самка будет бессильно держать крыло на весу, волочить его по земле или складывать, изображая безнадежно раненную. Однако все эти уловки совершенно бесполезны против двуногих воров.

Ранние естествоиспытатели убедили Национальный трест выкупить Скольт, поскольку здесь располагались колонии крачек, белокрылых созданий, которые тысячами гнездились на песчаных берегах, и с тех пор птиц защищал смотритель — как от лис, так и от людей. Эмма Тернер, первый смотритель заповедника, произвела сенсацию в 1924 году, заселившись в только что построенную Хижину. Посетивший остров джентльмен с Флит-стрит нарек старую деву — орнитолога «самой одинокой женщиной в Англии» за добровольное отшельничество ради защиты колоний крачек. Как писала мисс Тернер в своих мемуарах, после этой публикации журналисты «хлынули на остров нескончаемым потоком», пока она однажды «не ляпнула в сердцах паромщику: «Следующего можешь утопить!». Неизвестно, как поступил паромщик, но нежелательные визиты прекратились.

Не самая подходящая для женщины работа, но и мисс Тернер была незаурядной личностью. Альфред Стирс, кембриджский профессор, изучавший Скольт на протяжении шестидесяти пяти лет и написавший авторитетную монографию о природных богатствах острова, однажды застал мисс Тернер среди дюн практикующейся в стрельбе из пистолета, что не оставляло ни малейших сомнений в ее способности защитить себя от незваных гостей. Коллекционирование яиц стало повальным увлечением в викторианскую эпоху, однако когда птицы стали исчезать, отношение в обществе к этому занятию сменилось на неодобрительное. Официальный запрет на сбор яиц крачек был наложен в 1924-м — в том самом году, когда на Скольт прибыла мисс Тернер. В последующих законах меры защиты гнездовий птиц были дополнительно ужесточены, однако любителей легкой наживы это не остановило. Их особенно привлекали яйца пестроносых крачек из-за необычной окраски: в узорах на скорлупе, как в облаках, можно было разглядеть бабочек, уток и даже слонов, и в 1950-х годах за каждое яйцо давали 20 фунтов — более 450 по нынешним ценам.


Дополнительный отрывок 1, Лалин Полл «The Bees»:

[Spoiler (click to open)]Семь

Запах жрицы постепенно ослабевал — Флора все глубже погружалась в благоухание толпы снующих туда-сюда сестер, смешанное с теплом их тел, метками родства и несмолкающим гулом. Слышать их звонкие голоса, понимая все, что они говорят, было удивительно, и вскоре она уловила главные новости, проступавшие сквозь коды этажей и дрожь усиков: дождь прекратился, облака рассеялись, сборщицы нектара возвращаются домой.

«Нектар! — восторженно кричали пчелы. — Цветы любят нас!»

Соты мерцали, и каждая пчела ощущала радостную дрожь в лапках от доносившегося с нижнего уровня сладкого аромата. Сестры расступились, чтобы образовать проход, и в общей суматохе Флора случайно оказалась в первых рядах группы поддержки — крылом к крылу с пчелами, которые освобождали место для прибывающих.

Когда очередная сборщица с набитым до отказа зобом пересекала живой кордон, встречающие хором приветствовали ее гимном. Позади парили крупицы золотистого аромата, рассказывавшие о цветке, который одарил пчелу своей сладостью. Флора восхищенно смотрела на прибывающих — сестер всех возрастов и поколений, как совсем еще юных, так и с изрядно потрепанными крыльями — и за каждой тянулся душистый шлейф.

Едва цветочные молекулы проникли в мозг Флоры, как ее встревожил странный звук. Сестры по обе стороны смотрели на нее с нескрываемой жалостью — и Флора поняла, что это был ее собственный голос или скорее вой, нарушавший стройную гармонию приветственного гимна. Последняя сборщица пригласила сестер следовать за ней.
Золотистый аромат увлек Флору за собой, и лишь спустя некоторое время она в шоке осознала, что прошла незамеченной через Врата Запаха по лестнице, ведущей на верхний уровень улья. Удивляться было некогда — сборщицы уже шли по длинному коридору, благородно-бледные ячейки которого были инкрустированы частицами цветов. Это были молитвенные ячейки, подготавливающие тех, кто по ним ступал, к священным мистериям по ту сторону двери — и с каждым шагом избранным открывалась очередная строфа поэмы на языке химических формул.
Замыкавшая процессию Флора боялась, что вот-вот раздастся сигнал тревоги, обличающий присутствие нечестивой на самом запретном уровне улья — как вдруг из-под ее лапок — и лапок идущих впереди сестер — взметнулось облако фимиама. А когда раскрылись высокие двустворчатые двери, ее душа преисполнилась радостью. Волны чистого цветочного аромата колыхались в теплом воздухе, и войдя в священный Чертог Дуновений, Флора ощутила единение с духом своего народа.

* * *

Золотистый туман и мягкая гармоничная музыка исходили из центра великого атриума, шесть высоких стен которого, смыкавшихся над головой в купол, были сложены из чаш с медом, запечатанных священной печатью Королевы. Где-то далеко внизу сотни пчел-сестер мерно махали серебристыми крыльями, выстроившись в концентрические круги. Перед каждой из них стояла большая чаша со свежим нектаром, а одухотворенные лица буквально светились от радости. Испаряющаяся из сосудов влага насыщала воздух туманом и музыкой — так нектар превращался в мед.

Только сейчас Флора осознала, что все сборщицы и приемщицы были заняты переливанием драгоценного груза в восковые чаши, и лишь она оказалась не у дел. Она понимала, что ей следовало уйти — само присутствие уборщицы в этом священном месте влекло за собой суровое наказание — и тем более было удивительно, что оно до сих пор не последовало. Из душистой тени она наблюдала, как сборщицы и их спутницы освобождаются от груза, расправляют крылья и удаляются прочь. Одна из последних молодых приемщиц неуклюже пролила часть нектара за край восковой чаши, но не стала задерживаться, а только виновато потупила взор и поспешила за остальными.

Высокие двери захлопнулись, и круги замерцали серебром с новой силой. Священная Мелодия возобновилась, и под ударами крыльев теплый воздух вновь стал насыщаться сладким ароматом. Прятаться в тени было непочтительно, поэтому Флора вышла на свет. Древний инстинкт заставил ее поклониться центру атриума, однако не успела она коснуться усиками воскового пола, как девственные крылья с щелчком раскрылись и задрожали, поднимая ее в воздух.

Несколько сестер подняли головы, отвлекшись на звук. Флора свела грудные мышцы и опустилась на восковой пол, прежде чем ее успели заметить. Защелкнув крылья за спиной, она тревожно огляделась по сторонам. Даже просто находиться здесь уборщице не сулило ничего хорошего, а уж летать…
Неведомое доселе чувство охватило все ее тело. Чтобы успокоить мятущийся ум, Флора попыталась найти хоть какую-то грязь, однако Чертог Дуновений был безукоризненно чист. Единственным изъяном был пролитый молодой приемщицей нектар, который теперь высыхал на стенке восковой чаши и ячейках под ней.

От пьянящего запаха брюшко Флоры свело голодной судорогой.

Вожделение — грех, Алчность — грех…

Но уборка же не грех?

Осторожно, чтобы ненароком не коснуться чаши своим нечистым телом, Флора опустилась на колени перед пролитым нектаром, и запах жимолости тут же вскружил ей голову. Живой дух золотисто-алых соцветий наполнил ее тело энергией, и она успела слизать с ячеек все до последней молекулы, когда снаружи донесся беспокойный гул.

Мощная вибрация, исходящая от тел взволнованных сестер, приближалась к проходу, голоса выражали
недовольство.

«Меда! — пророкотал глубокий бас. — И немедленно!»

«Ваше Высокомужество! — раздался женский голос. — Пожалуйста, одумайтесь!»

* * *

Флора отпрыгнула в страхе, когда несколько трутней ворвались внутрь и с важным видом проследовали по центральному проходу по направлению к ней. Их тела были огромны, лица широки и красивы, глаза прикрыты щитками, а густая щетина обильно напомажена. Сестры в мерцающих кругах стали медленнее махать крыльями и обратили взоры на незваных гостей. Флору никто не заметил.

«Сэр Тополюс, сэр Рябинус, сэр Липус и прочие благородные сэры, — выкрикнула другая сестра, следовавшая за ними, — позвольте послать за сладостями или…»

«Мы же ясно дали понять, что хотим меда!» — заорал другой трутень.

«Добрый глоток, — рявкнул еще один, — а не эти ваши жалкие крохи».

Они затопали по сотам мощными бронированными лапищами, нараспев требуя меда. Туман из чаш растаял, обнажив печальные лица сестер.

«Продолжайте махать крылышками, милые сестрички, — прикрикнул один из трутней. — Мы не задержимся здесь надолго, ведь мы созданы для Любви! А ты, понурая старушка у двери — выше голову! — ведь все, что мы делаем, делается во славу улья!»

«Мое почтение вашему Высокомужеству», — старшая сестра Сливия склонилась перед ним в низком реверансе. Флора повторила поклон вслед за остальными. Склонившись, она с любопытством разглядывала закованные в броню лапы трутней, их крепкие сухожилия, мускулистые бедра и нижние щитки огромных грудин. Они пахли резко, но не отталкивающе, и ее трахеи расширились, чтобы вобрать как можно больше воздуха.

«Не сочтите за дерзость, Ваше Высокомужество, — распрямила спину сестра Сливия, — но из-за затяжных дождей улей переживает не лучшие времена. Устроит ли вас свежесобранный нектар? Например…»

«Мы желаем меда, и мы его получим. — Трутень обхватил сестру Сливию за талию огромной мускулистой ручищей, и его запах ударил ей прямо в лицо. — Подумай о принцессах в других ульях, которые ждут нас. Как они томятся в одиночестве! Как долго им удастся хранить целомудрие? Может, нам следует наполнить чресла всепобеждающей силой любви и освободить их, обнажив наши мечи?»

От столь похотливого жеста у сестры Сливии перехватило дыхание и нервно задергались усики. Большой трутень расхохотался и отпустил ее, а сестры засмеялись вслед за ним, желая насытиться его запахом. Сестра Сливия быстро пригладила волоски, чтобы скрыть сияющее от восторга лицо. Придя в себя, она сделала шаг вперед и хлопнула во все ладоши.

«Их Высокомужества желают воспользоваться своим законным Правом».

* * *


Дополнительный отрывок 2, Клэр Фуллер «Our Endless Numbered Days»:

[Spoiler (click to open)]
11.

В первые дни жизни в Хютте каждый солнечный полдень плавно перетекал в теплый вечер. Я дни напролет играла снаружи с Филлис, а между делом мыла нашу нехитрую кухонную утварь — металлические тарелки, несколько ложек-вилок, деревянные чаши — в ведрах с водой, которую отец таскал из реки. Хотя папа и сшил мне обувь из холщовой сумки, вырезав подошвы из доски, большую часть времени я бегала босиком и практически голышом, если не считать трусиков. По вечерам мы подвязывали растения веревкой и рассказывали друг другу истории у костра. Время от времени я с горечью вспоминала, что Уты уже нет с нами, и тогда мы с Филлис заползали в палатку, чтобы прижаться друг к другу и вместе поплакать.
На третий день походной жизни под открытым небом отец забрался на крышу Хютте, взяв с собой гвозди и починенный молоток, и принялся латать кровлю. Сначала он попросил меня зайти внутрь, чтобы подсказывать ему, где пробивается свет, однако вскоре выяснилось, что он вполне может обойтись без моей помощи, и я вышла на солнце.

«Займись полезным делом, — сказал отец, не выпуская гвозди из сжатых губ, из-за чего его речь стала неразборчивой. — Расставь ловушки и добудь что-нибудь на ужин».

Я никогда раньше не бывала в лесу одна; эта мысль пугала и одновременно приводила в восторг, пока я одевалась, напяливала свои нелепые туфли и собирала силки. Я немного задержалась на границе лагеря и сделала несколько неуверенных шагов по направлению к деревьям. Покрытые мхом узловатые корни пронизывали заросли доходивших мне до груди папоротников, словно пальцы великана. Упавших гнилых стволов было не меньше, чем живых деревьев, борющихся друг с другом за пятна зеленого света, пробивавшегося сквозь листву. Лес пах землей и сыростью — как на кладбище. Я прокладывала себе путь сквозь густую растительность, пока не наткнулась на массивный ствол дерева, упавшего много лет назад и уже начавшего разлагаться. Я встала на него, и гнилая кора прогнулась, вовремя предупредив меня об опасности, поэтому я не упала, а всего лишь оступилась, чудом удержав равновесие. Дрожь пробежала по деревьям, как будто они смеялись надо мной, и я с трудом подавила в себе желание развернуться и дать деру. Под ногами валялась отломившаяся недавно толстая ветка, и я подобрала ее, чтобы поколотить проклятый ствол и продолжить прокладывать тропу среди папоротников и сырой растительности, пока местность не станет чище, а почва — торфянистее. Обернувшись туда, откуда я пришла, я увидела, как папоротники сомкнулись за кем-то проворным, приземистым и серым, пронесшимся через подлесок.

«Волк!» — зловеще прошипел голос у меня в голове. Сердце подступило к горлу, но я устояла на ногах. Лес проверял меня. Я зарычала — глубоким утробным голосом, исходящим от задней стенки горла — и сжала в руках ветку, готовая ринуться вперед и драться, но папоротники больше не шевелились, и я уселась на землю, а потом и легла, раскинув руки и ноги. Сырая земля сквозь одежду обдала кожу приятной прохладой. Я позволила деревьям окружить меня и пригнуться, пока я смотрела вверх сквозь листву, как будто через линзу. Они признали меня за свою и перевернули, так что далекое голубое небо, скрытое листвой, стало землей, над которой я свободно парила.

Когда морок рассеялся, я перекатилась на живот, и мои глаза оказались вровень с болотистой лесной почвой. Передо мной простирались бескрайние заросли гигантских лисичек. Снизу они были похожи на устремленные ввысь экзотические деревья с яично-желтыми пластинками-жалюзи. Набив грибами карманы и подол футболки, я побежала обратно в Хютте.

Мы с отцом вдоль и поперек изучили местность на нашем берегу реки. Южной границей наших владений была вода, а северной — горный склон. К востоку от хижины росли лиственные деревья.

— Дубы, они же винтерайхен , — сказал отец. — Желуди весьма питательны и являются единственной в этом лесу пищей, содержащей одновременно белки, жиры и углеводы. Так что такое желуди?
— Единственная пища, содержащая белки, жиры и углеводы, — ответила я.
— А как называется дерево?
— Винтерай, — сказала я.

Винтераи, буки и редкие убеленные сединами тисы спускались почти до самой реки, упираясь в подкову из высоких сосен и зарослей кустарника, захвативших полоску земли между лиственными деревьями и берегом. Через весь лес тянулся овраг — глубокий ров с поросшими мхом камнями, давным-давно скатившимися с горы и застрявшими посреди бурлящего потока, который было отчетливо слышно, но не видно. Мы не пересекали этот овраг; неподалеку возвышалась каменистая осыпь горы, взобраться на которую не представлялось возможным. К западу от хижины находился небольшой участок леса, также окруженный рекой и горой. Мы назвали этот лес Скалистым: хотя овраг, куда скатывались камни с горы, находился на востоке, на противоположной стороне из мягкой почвы торчали огромные валуны, наполовину погребенные средь деревьев. Каждый день я проходила одним и тем же маршрутом, проверяя, не попалась ли в силки добыча, которая одним своим видом внушала мне неприязнь. Если силки были пусты, у нас на ужин мог быть угодивший в капкан заяц, больше грибов, побегов и кореньев, съедобных ягод, пойманная отцом рыба или припасы, которые мы взяли с собой. Тем летом мы не голодали.

Каждое утро с тех пор как мы здесь поселились, отец делал зарубки на дверном косяке Хютте, однако на шестнадцатой он остановился.

«Мы не будем жить по правилам отсчета часов и минут, установленным другими, — заявил он. — Когда просыпаться, когда идти в церковь, а когда — на работу».

Мне что-то не удалось припомнить, чтобы отец когда-нибудь ходил в церковь, не говоря уже о работе.
«Даты напоминают нам, что наши дни сочтены и каждый прожитый день приближает нас к смерти. Отныне, Пунцель, мы будем жить по солнцу и смене времен года, — он поднял меня на руки и крутанулся на месте, весело смеясь. — И счета нашим дням не будет».

С последней зарубкой 20 августа 1976 года время для нас остановилось.

Отец показал мне, как наточить нож о камень, чтобы лезвие оставалось острым; как сделать зарубку на шее зайца и снять с него шубку, чтобы он остался в одних носочках; как выпотрошить его серые внутренности, не повредив сердце, печень и почки; и как насадить тушку на вертел, чтобы зажарить. В лесу мы пускали в дело каждую часть тела убитых животных: кости шли на иглы, а из кишок мы делали нитки, с помощью которых пытались — в основном безуспешно — латать прорехи в шкурах. Мы были заняты, слишком заняты, чтобы мне в голову успела закрасться мысль, почему это вдруг двухнедельные каникулы растянулись сначала на три недели, а потом и на месяц.

Через неделю отец сказал, что мы можем перебраться из палатки в Хютте. Он набрал ежевики, заделал дыры в крыше, выправил перекошенную дверь и заставил печку работать. Он стоял снаружи и радостно наблюдал, как поднимается дым из торчащей посреди досок металлической трубы. Я прыгала на месте и хлопала в ладоши, не понимая, что же в этом такого восхитительного. Солнце светило так ярко, что слепило глаза, а усиливающийся ветер уносил дым прочь.

«Нам еще многое предстоит сделать, однако сегодня мы ночуем в Хютте», — объявил отец, выпятив грудь и уперев ладони в бедра.

— Это нужно отметить, — сказал он и похлопал меня по спине, как будто это я починила печку. — Так что мы будем делать, Пунцель? Он смотрел на меня, весело смеясь.
— Отмечать! — сказала я и тоже рассмеялась, сама не понимая почему.
— Давай смастерим воздушного змея. Запустим его с верхней площадки, — он прикрыл глаза ладонью и посмотрел поверх хижины. — С тебя шнур, а я нарублю палок.

Я побежала в Хютте, а отец направился в лес.

К тому времени как я нашла моток самодельного шнура, насаженный на колышек за дверью, отец уже стоял на коленях возле палатки, повернувшись ко мне спиной и орудуя ножом. Я побежала к нему, подняв моток над головой: «Пап, нашла, нашла!» Тут моя память замедляется, как старинный кинофильм с дергающимися кадрами и неестественно яркими цветами. Отец говорил на камеру, но слов слышно не было. Он стоял перед палаткой, кромсая ее ножом. Он наносил колющие и рубящие удары, будто разделывал тушу. Он посмотрел на меня через плечо, улыбаясь и дрожа, однако мое внимание было приковано к зияющей дыре в боку палатки. А потом звук прорезался снова, словно я вытряхнула из ушей воду, и до меня донеслись его слова: «В горной местности ветра довольно сильны». Он полоснул ножом по палатке, отделив большой лоскут. От такой варварской расправы мне стало плохо, и я сложилась пополам, схватившись за живот. «Хвост можно сделать из кусочков брезента, — сказал он, не отрываясь от работы. — Господи, ножницами было бы сподручнее. Где-то в Хютте должны быть ножницы».

Я как подкошенная села на землю, заливаясь слезами. Пути назад не было.

«Как же мы вернемся домой без палатки, пап?» — сказала я ему в спину. Он обернулся и озадаченно посмотрел на меня, но вскоре все понял.

«Это и есть наш дом, Пунцель!» — ответил он.


Сноски, увы, нормально расставить не получится, поэтому читайте без сносок :-)